18.12.2009

Театр абсурда в старой гимназии, или своими глазами, своими ушами

Адвокат Вадим Клювгант приглашал приходить в Хамовнический суд на судебные заседания по делу ЮКОСА, чтобы знать не по слухам, что там происходит, а увидеть и услышать всё «своими глазами, своими ушами…»

Я пошла в Хамовнический суд ещё до приглашения адвоката. Позже, осмысляя свои впечатления, я опиралась на его совет как на ключ к пониманию происходящего. Не имея юридического образования и не бывая в судах, я рассчитываю в передаче своих впечатлений лишь на обыкновенный житейский здравый смысл и беспристрастность. Свои заметки я оформила по независящим от меня обстоятельствам только сейчас, спустя три месяца. Но, судя по журналистской информации из зала суда, многие доминанты его заседаний не меняются.

Все, кому приходилось ехать по Кутузовскому проспекту в сторону центра, видели огромное здание, раскинувшееся полуциркулем на высоком холме. Над его крышей парят гигантские буквы: ФОРА-БАНК. Живописное место. Под холмом, на набережной, большое движение, а 7-ой Ростовский переулок, в который выходит этот жилой дом с рекламой на крыше, довольно тихий, машин мало. Но регулярно сюда заезжают автозаки, останавливаются у аккуратного трёхэтажного особняка на другой стороне переулка. Выскакивают из машины охранники с автоматами, вылезают заключённые — бегом, бегом — и все исчезают в боковом подъезде. До революции здесь находилась известная женская гимназия Алфёровых, а сейчас — Хамовнический суд. В нём судят Ходорковского и Лебедева, хотя они уже шесть лет как в заключении.

Помнится несметное количество народа вблизи Мещанского суда в 2004 году, когда происходил первый суд над Михаилом Ходорковским. Платон Лебедев к этому времени уже получил срок. По обеим сторонам Каланчёвской улицы теснились толпы, движение транспорта было перекрыто. Автобусы с ОМОНом притаились за углом, по соседству. Множество иностранных и наших корреспондентов брали интервью у пришедших выразить сочувствие подсудимому. Подобраться поближе ко входу в Мещанский суд было трудно, попасть внутрь с улицы — невозможно.

А перед зданием в Хамовнический суд ажиотажа нет. Мест для публики три-четыре десятка, и они заполняются. Но без давки.

Я была там летом, 12 августа. Прокурор Валерий Лахтин приступил к 160-му тому уголовного дела. Негромкая речь без интонации и смысловых пауз наводила на мысль, что материалы многочисленных томов прокурору Лахтину до жути надоели. Второй суд длится уже больше четырех месяцев. Прокуроров несколько, но в тот день обвинителем выступал Лахтин. «Протокол обыска 26 мая 2000 года, — запинаясь, не очень внятно читал прокурор Лахтин. — Лист 7-ой. Изъято 600 тыс. долларов… За период… банк провёл… операции. За 17.09.2000 год проведена операция, исходящий номер… на одном листе, копия продажи всего на пяти листах…». Публика напряжено вслушивается. Ошеломляюще действует количество приводимых документов. Между ними, на мой дилетантский слух, не усматривается криминальной связи. Просто идёт перечисление банковских операций за определённый отрезок времени. И хочется своими ушами услышать, что означает изъятая сумма при обыске? Банк — всё-таки то место, где деньги лежат. Является ли данная сумма уликой? Уликой чего? Вероятно, объяснения и разоблачения впереди.

Напротив стола, за которым находятся прокуроры, лицом к ним, сидят адвокаты, не отрывающие глаз от раскрытых ноутбуков. Там, возможно, дублируются документы, которые озвучивает прокурор. Судья Виктор Данилкин, в чёрной мантии, возвышающийся за столом у противоположной от публики стены — перед ним весь зал — хмуро смотрит в пространство, слушая прокурора.

У прокурора Лахтина не только слабый голос, но и зрение никуда — он наклоняется к самому столу, страшно щурится, а очков не носит: «Протокол обыска в инвестиционном банке «Траст» 2 апреля 2008 года…Факсимильная копия продажи всего на 5 листах… — продолжает с запинками своё перечисление. — Клиентский перевод составил…»

Солнце с августовской щедростью льётся в высокие окна, пронизывает листья декоративных растений — в больших горшках они теснятся на подоконниках и полу. Красивый зал. Что здесь было раньше? По размерам явно не классная комната. Возможно, актовый зал. Или рекреационный, как назывался раньше зал для спортивных игр. О таком зале вспоминает и Юрий Домбровский, описывая в романе «Хранитель древностей» тоже очень известную гимназию, мужскую, находившуюся в Староконюшенном переулке. Вернее, вспоминает он уже советскую школу, в которой учился, но здание ей досталось от Медведниковской гимназии, и не только здание, но и старые педагоги, и не выветрившийся дух великолепного учебного заведения.

Прокурор Лахтин замешкался. Перелистывает страницы, едва не задевая их собственным носом. Он торопливо что-то выискивает… Публика замерла. Но ничего сенсационного не происходит. Прокурор распрямился, выдохнул воздух. Пауза.

В эту паузу я наконец заставила себя посмотреть в сторону обвиняемых. Вернее, я уже видела их краем глаза. Но зрелище было столь тяжкое, столь превосходящее по несуразице всё, когда-либо мною виденное, что понадобилось время, чтобы прийти в себя. Многие в зале, наверно, уже к этому привыкли, а я впервые своими глазами видела огромный аквариум, в котором не было воды, рыб и водорослей, а сидели два очень бледных человека. Не патологические убийцы, не людоеды, как доктор Лектер, («Молчание ягнят») — такого уж действительно надо охранять с особой изобретательностью. Но почему люди, которым предъявляют обвинение по экономической статье, не могут находиться рядом со своими адвокатами? В чём целесообразность их пребывания в клетке, как на первом процессе, а теперь за стеклом, в «аквариуме»? Словно подсудимые — существа иного биологического вида, и с ними по-человечески обращаться опасно. Разве есть хоть малейший риск того, что Ходорковский и Лебедев сбегут из зала суда, увернутся от охраны, сиганут с третьего этажа, а там поминай как звали? Кстати, количество в зале бойцов спецназа с автоматами устрашающее.

Верный совет! — лучше один раз увидеть, чем десять раз прочесть или услышать. А вижу я, что зал вовлечён в унизительный абсурд, попирающий человеческое достоинство всех здесь сидящих — по обе стороны стекла. Почему судье Виктору Николаевичу Данилкину не приходит в голову опротестовать или отменить это унизительное и бессмысленное пребывание подследственных в стеклянной клетке? Наивный всплеск эмоций. Здесь всё направлено на унижение и людей, и правосудия. А не было бы заданного сверху направления, разве не прервал бы судья, властью ему данной законами РФ, невнятное прокурорское словоизвержение, заменяющее убедительные доказательства вины подсудимых?!

Пустое словоизвержение — это стало ясно как белый день, когда адвокат Лебедева Владимир Краснов задал два вопроса: «Что такое факсимильная копия? Что такое клиентский перевод?» И теперь не только мой не изощрённый в судейских словопрениях слух тщетно ловил ответы. Для понимания дела необходимо было внести ясность в терминологию. Лахтин пропустил вопросы мимо ушей. Уточнения не последовало. Судья Данилкин утомленно взирал поверх голов. А прокурор продолжил как ни в чём не бывало оглашение документов, изъятых при обыске. Лебедев встал, обращаясь к судье: «Ваша честь, предоставьте возможность нам сначала обозреть документы». В боковую прорезь стеклянной клетки ему протянули документы. Полистав страницы, он сказал: «Такие документы из моего рабочего кабинета в банке «Траст» не изымались. Прошу зафиксировать следующее. Кто-то за пять дней до обыска изготовил все документы, которые стали предметом обыска. При этом один экземпляр должен был остаться в банке, другой — для следствия. Но у банкира отобрали его экземпляр. Деятельность банка, ваша честь, построена на системе соглашения и подтверждения. Не говорю уже о тайне вкладов».

На это Лахтин сказал: «К протоколу осмотра приложены подписи понятых. В ходе обыска в инвестиционном банке «Траст» извлечены 279 документов. И письмо на иностранном языке, адресованное из компании «Групп Менатеп Лимитед…» в банк « Менатеп».

Адвокат Краснов возразил: «Документа, названного письмом на иностранном языке, не изымалось в ходе обыска». Потом добавил: «Вообще, выбор оглашаемых документов не поддаётся разумному осмыслению. Опускались существенные. Составить представление о сути банковских операций невозможно. К тому же подписи на документах не принадлежат нашим подзащитным. Как всё это связано?»

Теперь и мне стало очевидно — никак! Ожидаемые обобщения, анализ деятельности компаний и банков, выявленные в ходе его экономические преступления или прямые хищения — ни о чём подобном ни слова, ни намёка. И ещё: если Лебедев в запальчивости оклеветал приёмы следствия, обвинил в подлоге, то почему никто из прокуроров не возразил, не выразил законного возмущения? Опять глухо. Что же касается подписей, которые не принадлежали подсудимым, то вот как это объяснил Михаил Ходорковский:

— Хочу обратить внимание на страницу 61, на указанную дату — 29 января 98 года. Акции «Юкоса» мы закончили приобретать в 1996 году.

Итак, документы, которые всё утро методично зачитывал прокурор, непосредственного отношения к деятельности подсудимых не имели. Это были не их подписи на документах и не их приобретения. Тогда на что же здесь уходило время? Что вообще здесь происходило, в этом уютном здании старой гимназии?

Срок ареста по второму делу Ходорковского и Лебедева истекал через пять дней, 17 августа. Понятно, при такой результативности судебных заседаний времени не хватало. Во второй половине дня прокуратурой было подано ходатайство о продлении ареста. При этом оказалось, что прокуроры считают свою работу весьма успешной: «уже оглашённые в суде документы свидетельствуют о большой общественной опасности подсудимых». Значит, не зря оглашали, выявили большую опасность. Но дальше, что дальше идёт в тексте ходатайства? Фантастика! Прокуратура считает, что подсудимые «могут скрыться от этого правосудия путём бегства из РФ и оказать давление на свидетелей». Каким же это образом? Ведь Ходорковский и Лебедев ещё два года должны отбывать наказание в колонии по приговору первого суда! Не о возможном их выходе на свободу после 17 августа стоял вопрос, а лишь о переводе по закону в более сносные условия, чем в СИЗО. (А каковы условия в изоляторе, выплеснулось из-за глухой тюремной стены недавно, в конце ноября, — в записках погибшего тридцатисемилетнего юриста Сергея Магнитского, который попал в СИЗО здоровым человеком и год спустя умер от мучительной болезни, лишённый необходимых лекарств, без медицинской помощи). На кого рассчитана такая нелепая и зловредная подтасовка? На неосведомлённость суда, адвокатов? Абсурд. Как и то, что бессвязная выборка банковских документов сама по себе сложится в логичную систему доказательств вины подсудимых. «Что говорить, когда нечего говорить». Если повторять эту фразу, то создаётся эффект гула, присущего толпе, и, когда в театре необходимо создать впечатление большого стечения народа — на сцене и где-то за сценой, актёры без остановки бормочут: «Что говорить, когда нечего говорить. Что говорить…» Так и тут: говорить нечего, а говорить надо. На каждом заседании. Желательно без остановок, чтобы шёл хотя бы гул. И поэтому выговаривают, не поперхнувшись, что выход Ходорковского и Лебедева «на свободу нарушит нормы Конституции, а также Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод».

Чем, спрашиваю я себя, можно объяснить столь вызывающее надругательство над здравым смыслом и попрание правосудия? Вероятно, чувством безнаказанности, которым защищены прокуроры. Властная режиссура с высот вертикали задаёт вектор их работы, и они стараются создавать «гул». Но топорность?! Почему такие грубые нелепости, передержки, ложь в гомерических размерах? Тут что-то не так. Белые нитки торчат, сыплются пуговицы, расходятся швы… И вдруг до меня доходит: такое качество работы порождено нервозностью и отчаяньем. Так стараются из-под палки. Так работают загнанные вертикалью в угол. Потому и наплевать на производимое впечатление. Не до жиру.

Но невозможно представить, что кокетливый господин, на днях упивавшийся четыре часа главной ролью в спектакле, поставленном в Гостином дворе и транслировавшемся по телеканалу «Россия», имел какую-то иную цель, чем произвести нужное впечатление на всю страну. Нашего человека на самом верху. Верного товарища — особенно тем, кому когда–то при случае пожал руку. Верной дорогой идущего…Заботливого добряка и остроумного малого. Почему же в словах этого любимца публики прозвучало столько неправды? А применительно к нашей теме — лживая новость о пяти убийствах, организованных руководителями «ЮКОСа».

С чего бы это? Повеяло знакомым театром абсурда с роскошной набережной, где по вечерам сияет в небе реклама «Фора-банка». А здесь — блеск и роскошь отреставрированного Гостиного двора. Фора — (лат. for — вперёд) — одобрительный возглас, то же, что бис, то есть повтор! Какая респектабельность декораций! Какой стиль жизни! Только смотреть и слушать. Слушать и смотреть. Всё вокруг расползается, трещит по швам, рушится, взрывается, горит, сходит с рельсов. И масса нераскрытых убийств. Это — вне декораций. Вне четырёхчасового спектакля о прекрасной-прекрасной стране. Но — пять убийств?! Такое не приходило в голову даже отчаянным прокурорам.

Марина БОНДАРЮК