Или Сказ о том, как прокурор Лахтин «зас…анцем» стал.

Автор: Т гражданин ^[1]

Утро 24-го декабря (уже вечером 23-го) предложило мне две альтернативы: встать в 11.55, не вылезая из тёплых объятий постели, ленно протянуть руку, вальяжно нажать на кнопку пульта, дабы сонным, едва открытым глазом ознакомиться с последними известиями пропаганды (которые в этот раз назвали «Итоги года с президентом»), либо вскочить в 7.30, засунуть ноги в московскую слякоть, тело – в московское метро, душу – в московское одиночество, чтобы узнать, как государство судит Михаила Ходорковского и Платона Лебедева.

Я не метался в выборе. С президентом Медведевым я встречаюсь каждый день, с подсудимыми Ходорковским и Лебедевым гораздо реже (конечно, за то и за другое отдельное спасибо Константину Эрнсту, Олегу Добродееву и Владимиру Кулистикову). Естественно, интерес победил жажду утреннего комфорта – в 10.05 я услышал из динамиков «Следующая станция – «Киевская».

Чтобы попасть в районный Хамовнический суд многого не надо. Хотя бы желание (обусловленное обывательским интересом, гражданской позицией, профессиональной надобностью, домашней скукой – не важно). Когда желание окончательно соединяется с уверенностью, они вместе из подземного перехода выносят не к ТЦ «Европейский», а на площадь Европы, т.е. даже топонимически ближе к теме прав человека. (И хорошо, что хотя бы на площадь Европы, поскольку вряд ли площадь Европейского суда по правам человека объявится в Москве в ближайшее время).

Вслед за топонимическим приближением случается семантическое: внутри колоннады из флагов европейских государств стоит здоровенная стеклянная будка, демонстрирующая прохожей общественности надпись «более 100 видов пельменей со всего мира» (т.е. благодаря флагам снаружи вроде бы всё соответствует площадному названию, а внутри – спасибо будке – какой-то фарс). И здесь находится точка невозврата. Далее путь только на Восток (т.е. от прав человека подальше).

От этой сумасбродной площади Европы надо быстрее убежать на новый пешеходный мост, который (имени Богдана Хмельницкого) ведёт на 7-й Ростовский переулок, сделанные по которому пара десятков шагов налево позволяют увидеть «д. 21».

Таким образом, путь к азиатскому правосудию выстроен верно: из «Европы» через «Украину» в «Ростов»…

Проделав этот путь, я встретился с табличкой «Хамовнический районный суд», но (к удивлению) не нашёл ни журналистов, ни ОМОНа, ни несогласных с ним, ни согласных. Никого не было. Зато было тихо и пустынно. Вдалеке москвоситиевские недострои царапали облака, меня же скребла неуверенность в собственной нужности в этом месте.

Но в здании её развеял ответ судебного пристава: «Да… заседание сегодня… выложите металлические предметы!» Потом ещё: «Покажите паспорт!» Финал: «Третий этаж. Увидите…»

Увидеть пришлось чуть выше второго. Там начиналась очередь, ведущая:

— Простите, на заседание?
— Да.

Вышедший из «Канцелярии по гражданским делам» прокурор дядя Стёпа (господин с лейтенантскими звёздами на погонах синего мундира был детиной под 2.10 ростом), увидев очередь, сказал одно слово: «Мавзолей». Я рассмеялся, но потом взгрустнул, поскольку попытался прикинуть, сколько человек из очереди пришли забавы для и развлечения ради.

Направо от «Канцелярии…» находился небольшой предзальник, вмещавший утрамбованную часть очереди. Он был прост, до неприличия аскетичен и по-советски потёрт. Поцарапанные панели МДФ и начинающие облезать флизелиновые обои – на стенах, резанный линолеум – на полу, жуткая разруха в клозетах, которые выглядели хуже, чем у меня в общаге (а это надо сильно постараться. – Здесь постарались многие и усиленно).

Что до голов – с ними всё понятно. Этот суд был не дворец правосудия, и всё из-за обеих разрух: он был недворец и неправосудия.

Зал заседания оказался немного лучше: пол опаркечен, стены одеревопанелены. Тут даже были микрофоны, ноутбуки, проектор, принтер со сканером и дисковый проигрыватель с телевизором (т.е. какая-то часть цивилизации до Хамовнического суда добралась). Но не та, что позволяет смотреть на мир из пластиковых стеклопакетов – унылые деревянные рамы с облупленной краской позволяли предположить, что завхоз суда контрпродуктивен. И уж точно не та, в которой перед судом все равны, а сам он, прости господи, независим.

Подсудимые Михаил Ходорковский (вельветовый пиджак, тёмная футболка, синие спортивные штаны с весёлыми красными завязками) и Платон Лебедев (белая футболка, спортивный костюм) сидели в том, что называют «аквариум». Но это не «аквариум» и не клетка. Их вольер (тоже ведь в неволе и тоже «с рук не кормить!») – нечто среднее. Клетка у них только сверху: потолок обозревается ими через серо-стальные бруски. Остальная часть – да, реалити-шоу «За стеклом». Через фронтальную и боковые прорези в раме они могут общаться с адвокатами.

Напротив них (а защитников было шестеро) располагались обвинители в количестве четырёх штук (впрочем, гандикап в двух человек, возможно, может быть перевешен мощью государственной машины).

Цвета прокурорских мундиров давали трепетную надежду на справедливый исход процесса. На ближнем ко мне был иссиня-чёрный китель, на барышне далее – насыщенный синий, на следующей даме – синий, слившийся с бирюзовым, наконец, последний обвинитель сидел в одной форменной рубашке, изливая ласковый голубой.

Из закрытой двери, за которой скрывался кабинет федерального судьи Виктора Данилкина, председательствующего на процессе (и по совместительству в Хамовническом суде), выглянула миловидная мордашка секретаря судебного заседания, посмотрела на Гульчехру Ибрагимову и, вскинув вверх одновременно брови и голову, спросила «Можно?». Гособвинитель в ответ кивнула, что привело к сокрытию мордашки за дверью, из которой через 15 секунд вышел человек в мантии (главное, чтобы когда прокуроры спросят «Можно?», не кивнул судья). Цвет его форменной одежды оборвал прокурорскую перспективу: ласковый голубой девальвировался в злой чёрный.

Виктор Данилкин – человек вершащий историю – оказался не так ужасен, как про него пишет либеральная общественность. Лицом он был, скорее, добр, имея слегка вплюснутый нос и выдающуюся нижнюю челюсть (что предопределяло малую шепелявость и некоторое сходство с Георгием Милляром), на зал смотрел поверх очков с чувством полнейшей индифферентности к происходящему.

Он предложил начать допрос свидетелей. Никто не был против. «Пригласите свидетеля Каширину…»

Судебный пристав ввёл мужчину в дорогом костюме. На Каширину он никак не тянул. Гульчехра Ибрагимова слегка взвизгнула: «Прекратите цирк! Просили Каширину…» Впрочем, обидеться эта очаровательная дама в мундире не успела, решив, что не против поговорить и с мужчиной. Прежде чем разрешить стрелять в него вопросами, Виктор Данилкин спросил, не испытывает ли свидетель неприязни к подсудимым (как жаль, что этот вопрос нельзя адресовать прокурорам…). «Нет, не испытываю». Позже выясниться, что этот человек вообще мало что испытывает.

Мужчина оказался непростым (как минимум потому что работает начальником управления «Роснефти», которой отошёл вместе с остальными активами «ЮКОСа»). Но до времён, когда он числился «заведующим (каким-то) сектором – заместителем начальника (какого-то) отдела транспортной (это я запомнил!) дирекции компании ЮКОС», было далеко – ближайший (жаль, что не по духу) ко мне прокурор, Валерий Лахтин активно (и почти бессовестно) интересовался образованием свидетеля:

— Уровень профессиональных навыков работников вашего отдела соответствовал образованию?
— У всех было высшее…

Прокурор малость вскипел:
— У меня тоже высшее. И что?!

Зал хрюкнул. Видимо, связав лахтинское высшее образование, его же «и что?!» и «уровень профессиональных навыков».

Тогда гособвинитель решил диверсифицировать экспорт на публику своих способностей, сообщив собравшимся о результатах мгновенной (нет, не лотереи!) лингвистической экспертизы: «Да вы стилистически строите неправильные предложения!..», после чего был осмеян залом и остановлен замечанием судьи.

Честно говоря, Валерий Лахтин так же, как и Виктор Данилкин, не сильно страшен, и сильно размалёван. Это очень худой человек с проседью в жёстких прямых волосах. Мундир (едва заметно) мал ему, что вкупе с худобой делает его длиннее, чем на самом деле. Он весьма застенчив и скромен. Чуть аристократичен – на ноутбуке печатает только правой рукой, хотя левая (с оттопыренным мизинцем, будто держащая чашечку кофе) всегда без дела висит над клавиатурой. Его китель явственно потёрт, он не следит за обувью, на носках прошлёпки московских улиц. По внешнему виду он – типичный трудяга, невыскочка, незвёздохвататель. Маленький человек (почти из русской классики XIX века) с большим (государственным) предназначением.

Он допрашивает роснефтевского мужчину, задавая незапоминающиеся вопросы, на которые следуют однозначные ответы. Свидетель оказывается роботом со стёртой памятью. Он не подписывал, не выполнял, не знал, не был. Не помнит. Всё, что смог родить его мозг – чайная фамилия Гринфилд. Мне становится жалко Валерия Лахтина. Судье, видимо, тоже. Он объявляет 15-минутный перерыв.

Конечно, Виктор Данилкин чисто профессионально не мог испытать жалость. Он объявил перерыв по просьбе подсудимых, которым понадобился протокол допроса свидетеля.

Во время всеобщего отдыха они работали (на публику). Читали сканвордовую газету. Улыбались, иногда смеялись. Хотелось, чтобы их лица соответствовали душевным внутренностям.

Я посмотрел на родителей Михаила Ходорковского. Ей-богу, это не родители олигарха. Только люди, чей сын сидит. Бессмысленно и уже, наверное, беспощадно.

Марина Ходорковская принимала поздравления с изменением ступеньки на родственной лестнице: к «бабушке» прибавилась «пра-». Борис Ходорковский хотел подойти к сыну, наверное, подержать за руку – размеры боковых щелей вольера это позволяют, но наткнулся на собрание судебных приставов, которые это запрещают. Набравшись смелости, я подошёл к отцу Михаила Ходорковского и попросил передать слова поддержки. Он хитро заулыбался и ответил: «Так передайте сами…» Но потом мы оба снова посмотрели на частокол приставов – на этот раз он улыбнулся грустно: «Передам».

После перерыва к допросу свидетеля приступил Платон Лебедев.

Начало было впечатляющим:
— Том 52-ой, листы с 273-го по 274-ый…

Система передачи сигналов была устроена удивительно. Если сатирик Шендерович шутил по поводу журналистов, которые «скоро будут читать новости в домофон», то подсудимый Лебедев в него вёл допрос.

На внутренней стенке вольера, (спасибо, что) на уровне рта было расположено устройство для связи с залом (и в их положении – с миром). Ситуация в общем-то типичная: стоя перед закрытой дверью, человек, прислоняясь почти к самому динамику, после нажатия кнопки говорил. Разница была в том, что вопрос «Кто это?» задавал он сам.

Свидетель ответил. Его звали Дмитрий Анатольевич. (Абсолютно тогда же другой Дмитрий Анатольевич объяснял стране, как надо бороться со злом в виде «басманного правосудия». О «хамовническом» ему, видимо, не доложили).

Тем временем, Платон Лебедев своей дотошностью пытался исправить оплошности Валерия Лахтина.

Подсудимый пытался выяснить у свидетеля, его биографию в подробностях:
— Что вы закончили?
— МГИМО.
— А какой факультет?
— МЭО. Международных экономических отношений.
— Так вы ещё и экономист? – спросил Платон Лебедев начупра «Роснефти».

Зал захихикал.

Далее «бывший владелец ЮКОСа» пытался выяснить, почему свидетель назвал его так:
— Вы знали, как называлась моя должность?
— Нет.
— Вы часто видели меня в компании?
— Нет.
— Вы видели меня в компании в 2000-ом году?
— Нет.
— Вы видели меня в компании в 1999-ом году?

Тут я испугался за продолжение обратной прогрессии, грозившей обратить разум свидетеля в бегство. Но Платон Лебедев сжалился, вильнув тактикой:
— Вы были на собраниях акционеров?

А свидетель, видимо, уже был потерян для общества, поскольку оставался верен традиции:
— Нет.
— Вы были на корпоративах компании?
— Нет.

Через пару вопросов его отпустили. По-хорошему, конечно, ему надо было предложить реабилитацию в виде психологической помощи, но он мужественно выходил на своих ногах. В дополнение к содержанию у Платона Лебедева есть слово-паразит: после каждого ответа свидетеля голосом кота Матроскина он говорил «хорошо», чем очевидно напоминал доктора, осматривающего во все позы ставимого больного.

Виктор Данилкин объявил большой (на два часа) перерыв.

Подсудимые оставались в зале, пока все не вышли. Ровно десять человек сгрудились в предзальнике, чтобы дождаться, когда бывших владельцев «ЮКОСа»/ «Менатепа» поведёт конвой куда-то на четвёртый этаж (заседание идёт на третьем). Отсюда люди в чёрном с тёмно-зелёными беретами и шевронами «Спецназ «Сатурн» в высшей степени вежливо оттесняли нас на лестницу.

Вышедший судебный пристав сказал мне «будьте любезны, спуститесь на пролёт ниже» (а по залу во время заседания эти люди в берцах вообще ходили на цыпочках). От такой заботы силовика я чуть дар речи не потерял (вот просили бы они так же несогласных не маршировать, глядишь, дубинки сохраннее были).

Потом по лестнице вверх прошёл один зелёноберетный планетарий, за ним другой… Казалось из зала суда сейчас выйдет минимум министр федерального правительства. Не вышел. Вывели. По одному конвоиру рядом, по одному спереди и сзади, Михаила Ходорковского и Платона Лебедева сопровождали судебные приставы вперемешку с «сатурновцами». А они смотрели на нас и улыбались. А мы улыбались в ответ.

Здесь функционировала целая система знаков. Люди близкие скрещивали руки ладонями друг к другу, тряся «дружбой» над головой, люди просто знакомые показывали «Держитесь!» тыльной стороной кулака. Я попытался придумать что-то новое и ткнул в обоих растопыренными указательным и средним пальцами, а потом поднял их вертикально, изображая Уинстона Черчилля, мол, «Вы! Победите!»

О победе, её сроках, а главное – шансах, я отправился размышлять в столовую суда. Она ютилась на первом этаже в каком-то дохленьком нанозакутке и вообще непонятно как сохранилась здесь с застойных времён.

Взяв зелёный чай за восемь (!) рублей (что по нынешним московским ценам предмет изысканий не маркетологов, но археологов), я устроился напротив входа. За соседним столиком сидели судебные приставы, обсуждавшие, степень изысканности ягодиц заходящих сотрудниц суда и дело Ходорковского – Лебедева. Причём последнее, судя по частоте упоминания, их интересовало больше, что не может не удивлять. Приставы постоянно говорили о «седьмом зале», который в их профессиональном языке, видимо, превратился в эвфемизм, окольными путями обозначающий зал заседаний суда (и сам процесс) над бывшими владельцами «ЮКОСа» и «Менатепа». Мне было чрезвычайно интересно слушать их и их рацию, которая была будильником, готовым позвать на начало продолжения.

Но допив чай, так и не дождавшись «звонка», я вернулся наверх в предзальник. Там сидело трое «сатурновцев» и бабушка-божий одуванчик. С одной стороны, люди в чёрном держали в руках АК-74М, с другой, старушечьи руки отвечали скомканной жёлтой (по форме), с оторванными краями «Литературной газетой» от 20-го сентября аж 1995 года. Такое чтиво с собой могла захватить только диссидент. Скорее всего, она им и была, ибо постоянно (и с тревогой) смотрела на подсевшего рядом меня (а на людей с оружием – подавно).

Но в тот момент, когда моё уважение уже полностью было готово отдаться бабушкиному образу, один из планетариев начал читать в жёлтой (по сути) газете про какого-то генерала-разведчика, «проведшего более 30 боевых операций в Афганистане» (здесь зелёноберетные воины прыснули первый раз), «командовавшего подразделением спецназа ГРУ» (а здесь второй). А поскольку над спецназом ГРУ могут смеяться либо совсем неумные люди, либо законченные Рэмбо, я причислил «сатурновцев» к последним и разделил уважение поровну между ними и бабушкой.

Во второй части заседания к совальернику присоединился Михаил Ходорковский. Он стоял в углу и слегка переминался с ноги на ногу (т.е. как минимум у него были сомнения – тут я посмотрел на каменное лицо вмёрзшего в стул Валерия Лахтина), потом подхватил документы, сделал в них пометки, после успокоился, сел на скамью и обхватил голову руками, чтобы просто погладить белый ёжик, хотя с заднего ряда могло несправедливо показаться, что это жест отчаяния. Михаил Ходорковский поглаживая голову обеими руками расслаблялся. Минутами ранее поглаживая цевьё, расслаблялся старлей «Сатурна».

Тем временем, в суд доставили настоящую Каширину, а не подставное лицо в виде роснефтевского мужчины (Гульчехра Ибрагимова должна была быть довольна). Несмотря на то, что каждую свою реплику обвиняемые начинали фразой «скажите, пожалуйста», уверен, Алла Каширина предпочла бы слышать многоэтажный мат.

Суть допроса заключалась в выяснении законности документа, вместившего на свои страницы более ранний допрос свидетеля Кашириной следователем Ибиевым.

Для того чтобы хоть как-то сохранить себя (прежде всего, в собственных глазах), Валерий Лахтин уточнил перед началом риторических побоев обвиняемыми:

— Свидетель, вы подтверждаете свои показания?
— Угу.

Вот зря Алла Каширина сделала это «Угу».

Чтобы показать, как подсудимые способны растворить в логике аргументов дело, недоделанное обвинителями, приведу их (обвиняемого Лебедева и свидетеля Кашириной) диалог.

— Скажите, пожалуйста! Вы подтверждаете, что беседовали со следователем Ибиевым?
— Да.
— А где же в протоколе допроса его вопросы?
— Не знаю.

Т.е. протокол выглядит как монолог зашедшей на огонёк в Генпрокуратуру Аллы Кашириной, как на духу рассказавшей первому встречному человеку в синем мундире и погонах всё, что знает про ЮКОС.

— Здесь написано: «Давали объяснения по существу дела…»
— Да.
— А в чём существо дела было тогда?

Допрос проводился в 2005 году.

— Не знаю.
— Но вы же говорили «по существу дела»?
— Да.
— И?

И так они разговаривают полчаса. Изредка вмешивается Валерий Лахтин, пытающийся запугать Аллу Каширину напоминанием об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Потом в этот танец вступает Виктор Данилкин, напоминая, что ответственность не наступит, если свидетель до вынесения приговора изменит свои показания.

И бедная женщина выглядит бледно. Её речь состоит по существу из «трудно пояснить, откуда эта моя фраза появилась»; «это, скорее всего, не моя фраза»; «может быть, я приняла это решение под массированной атакой наших СМИ». По мне, так Аллу Каширину надо было отпускать после искромётной мысли «наверное, был задан какой-то такой вопрос, на который последовал такой ответ». Ни один свидетель не выдерживает дискуссии с подсудимыми. Они, действительно, монстры общения.

Так Платон Лебедев и Михаил Ходорковский вальсируют под аккомпанемент брюзжащих прокуроров с УПК, попеременно сменяя друг друга, добавляя обвинителям, смотрящим на их белые головы, собственных седых волос.

Государство, если оно хотело выиграть в процессе над этими людьми, должно было не только не реформировать зависимую вертикаль судейской системы, но и бросить в бой голодных до обвинений, почувствовавших запах больших сроков прокуроров – своих лучших служивых, сторожевых и охранителей режима. Самых красноречивых, самых антикосноязычных, самых саркастических, самых толстокожих, самых знающих УК и УПК (хотя бы не хуже обвиняемых). А что подсунуло судье Данилкину государство? Башмачкиных, сменивших шинель на мундир?

Кульминация приближалась.

Платон Лебедев позволил себе запрещённый по отношению к этим соперникам приём – он употребил риторической сравнение. В Аллу Каширину полетел вопрос:
— Где-нибудь вы выдели сделки, не подтверждённые договорами, кроме как на колхозном рынке?

Но попался Валерий Лахтин. Не дав ответить свидетелю, он почти закричал:
— Колхозный рынок не относится к делу!

На это попался сам автор сравнения. Впервые за день он высказал своё правдивое отношение к прокурору Лахтину, остальным обвинителям, судье Данилкину, самому процессу, «национальным лидерам», российскому государству (нужное подчеркнуть):

— Посадите этого зас…анца!» — обратился с ходатайством Платон Лебедев, наверное, намекая, что прокурор Лахтин обязан от имени государства сделать это с ним.

Зал зашумел, Виктор Данилкин заёрзал, Валерий Лахтин остался недвижим (вот это выдержка!), а руки Михаила Ходорковского сползли с головы на уши.

— Платон Леонидыч, я делаю вам замечание! – наконец, пришёл в себя, приводя туда же остальных, Виктор Данилкин. – Платон Леонидыч, вы меня слышите?

«Платон Леонидыч» отходил медленнее судьи Данилкина, но в итоге собрался с силами и медленно сказал в домофон:

— Ваша честь… я вас слышу…

Суд, конечно, идёт. Уже десять месяцев. И понятно, что власть (через суд) скажет Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву «Сесть!» Но их не надо жалеть. Они не жалкие. Вот когда они примут перед властью позу поиска закатившейся монетки или опозорятся публичной готовностью отдать всё, что нажито непосильным трудом – государству – вот тогда мы будем их жалеть. А пока мы их просто уважаем. О чём говорим.

По окончании заседания я подошёл к Елене Липцер:
— У вас нет ощущения, что вы им не нужны?
— Давно так думаем, — улыбнулась она.
— Передавайте, пусть держаться. Россия, которая думает, — она с вами.
— Россия, которая думает, ничего не решает...

Может быть. Будем жить надеждой, что Россия, которая решает, начнёт думать.

Медведев, вперёд!