Автор: Софья Болотина ^[1]

Посещение Хамовнического суда

Минут за десять-пятнадцать до того, как его повели, перекрыли лестницу. Мы встали в кучку и повыше, мужчина в форме (не конвой, но с оружием мужчина) злился: «Отойдите вниз, мне вас толкнуть?» «Расстрелять нас», — сказала с улыбкой какая-то женщина с грустными-грустными глазами. Я подняла голову наверх... черт, как мне обойтись прямо здесь без едкого пафоса? Который и не пафос в самом деле, но многие сочтут, что именно он. Я подняла голову наверх и увидела сначала ноги конвоиров в серо-голубых омоновских рисунках, а потом Ходорковского, за ним Лебедева. Ходорковский сразу посмотрел на всех нас, улыбнулся и поздоровался. Эта вот красивая улыбка, как минимум, красивого человека, она уникальна тоже. Как вся его история, как и он сам. Улыбка. Быстро ввели в зал, мгновенно сопроводили в «аквариум» и тут же запустили всех нас.

Было действительно много людей, 40 человек, так что пустых мест в зале не осталось. В зале, который помнит Мимино и его веселого друга Хачикяна. Встали. Суд идет. Прокуроров трое — Лахтин, Ибрагимова, Шохин, и рядом с ними еще один человек, имени которого я не знаю, молодой, костюм в полоску. Не прокурор точно — не в форме, и слишком уж нелепая и некультурная полоска для «смотрящего». Адвокатов тоже трое — Наталья Терехова, Константин Ривкин, Алексей Мирошниченко.

Прокуроры сразу приступили к 70-му тому дела, на котором остановились во вторник. Даже если знать тонкости дела «ЮКОСа», понять что-то в этой сбивчивой, до жути монотонной не речи — бубнеже прокурора — невозможно. Но для кого? Для меня, для многих, кто был в зале. Но не для подсудимых и адвокатов. Буквально каждые пять минут Платон Лебедев нажимал на заедающие кнопки, чтобы включить себе микрофон, и делал замечания. Сказать: замечания по делу — ничего не сказать. Он говорил, что речь идет о единице мегатонна, а не «метрическая тонна», говорил, что договор и контракт — разные вещи, что в графе «сумма» в одном из документов, которые оглашал прокурор, значится вовсе не сумма, а ДАТА подписания договора. В аквариуме перед Ходорковским и Лебедевым монитор, который увеличивает документ, оглашаемый прокурорами. Поэтому Лебедев и адвокаты протестуют буквально каждые 10 минут с одним и тем же текстом: "Ваша честь, прошу занести в протокол, что прокурор Ибрагимова огласила только часть документа. Он НЕ может считаться ПОЛНОСТЬЮ оглашенным. Прокурор Ибрагимова, как бы не слушая, обращается к судье: «Ваша честь, обвинение передает документ на обозрение суда и просит считать его полностью оглашенным».

Встает адвокат и повторяет снова: «Ваша честь, это нарушение уголовно-процессуального кодекса. ОГЛАСИТЬ документ и ОТДАТЬ НА ОБОЗРЕНИЕ СУДУ — две разные вещи (и две разные статить УПК — 284 и 285.) И если он дается на обозрение, то только в качестве вещественного доказательства, но обвинение не давало документу такого статуса». Встает Ходорковский: «Ваша честь, ни в коем случае не хочу подвергнуть сомнению ваши профессиональные качества судьи. Но как профессионал в экономической сфере, скажу, что у меня на обозрение этого документа ушло несколько дней. И если обвинение не считает нужным делать в документе пометки — на что суду обратить внимание, я боюсь представить, сколько времени уйдет у вас на обозрение этого документа».

Судья Данилкин, немного похожий на голливудского комика, все заседание держит на лице виноватое выражение, и, да-да, чуть испуганное. Так вот судья Данилкин на слова Ходорковского говорит: «Понятно». Самое важное на всем этом шоу — судья всегда молчит. За указанные защитой нарушения закона обвинением, судья такое обвинение (прокуроров) должен по-хорошему удалить из зала суда. Или сделать отвод. Сделать хотя бы ЗАМЕЧАНИЕ! Но он молчит. И прокуроры молчат, пока их не начинает выводить из себя или даже пугать «не в меру активный» Платон Лебедев. Читают про выемку документов, путая слова «выемка» и «обыск». Лебедев жмет на кнопки и говорит: «Ваша честь, выемка этих документов производилась лицами Хатыповым и Николаевым, членами преступной группировки, давно уволенными из прокуратуры». Совершенно очевидно, что Лебедев понимает, что говорит, по-другому быть не может, но прокурор Лахтин встает и говорит: «Ваша честь, у меня заявление по поводу заявления Лебедева. Во-первых, тут прозвучало оскорбление в адрес должностных лиц, в частности, следователя Хатыпова и Николаева. Это дискредитирует их профессиональное и личное реноме. И как прокурор, осуществлявший надзор за расследованием дела Ходорковского и Лебедева, а также их соучастников, я подчеркиваю, что следователи Хатыпов и Николаев ни за какие нарушения не привлекались. И служебных проверок в их отношении нет. Это клеветническое заключение, с целью дезинформировать общественность и затянуть заседание». Лебедев встает и говорит: «Ваша честь, профессиональное РЕНОМЕ членов организованной преступной группировки мы здесь проверять будем, в суде? Мы вам расскажем о них подробнее, когда дадите нам слово. Из-за таких подставных прокуроров, как Лахтин, всякая шпана и увиливает от ответственности». Судья ожил: «Лебедев, я делаю вам замечание, вы портите реноме...»

Прокуроры снова бубнили. Зачитывали письма, договоры, числительные, названия непонятных компаний, зачитывали, еле и неправильно произнося названия на английском. Фамилии, даты, канцеляризмы... я стала засыпать, не потому, что мне было скучно, а потому что эти «выступления» прокуроров действуют почище гипноза. Я все время посматривала на Ходорковского, без стеснения, потому что он читал. Читал сегодняшнюю подборку СМИ — «КоммерсанЪ» читал. И тут он на меня посмотрел. я сидела близко, так что мне не показалось. Смотрел долго, так, что я отвела взгляд. Он улыбался всем сразу и знакомым отдельно, но мы ведь не знакомы. Я быстро улыбнулась и отвела взгляд. А посмотрел он на меня не потому, что я чем-то выделилась; он смотрел потому, что ему важно каждое новое лицо, люди, которые пришли на процесс, а раньше их почему-то не было. Прокурор оглашал и оглашал. Адвокаты вставали все чаще и просили занести в протокол явное нарушение закона. Я подумала: говорите громче, чтобы хоть изредка судья обращал на вас больше внимания. Но в их положении еще удивительно, что они не срываются на крик. И подсудимые — словно сами судья. Всем и каждому, кто в зале, ясно, что они выигрывают, ведут, обходят. Но также всем и каждому ясно, что это может продлиться сколько угодно долго. Не потому, что такая вина большая, а потому, что к делу пришито столько ТОМОВ и потому что прокуроры, что называется, прикидываются «шлангом», как будто издеваясь и над подсудимыми, и над адвокатами, и, что главное, над СУДОМ. И не как будто...

После перерыва пришли родители — Марина Филипповна и Борис Моисеевич. С цветами для адвокатов. Подходить к аквариуму близко можно только адвокатам и приставам — больше никому. Мама улыбнулась, Михаил Борисович слегка поднял ладонь и тоже улыбнулся. Совсем по-другому поздоровался с сыном отец: без улыбки, серьезно сказал: «здравствуй».

Когда Лебедев в очередной раз жал на кнопки, судья Данилкин участливо спросил: «Кнопки не западают?» Лебедев вальяжно ответил: «Да когда как, Ваша честь. Когда как». Зал улыбнулся. Когда адвокат Мирошниченко в очередной раз делал замечание прокурору, от усталости оговорился: «Прокурором ИбрагиМОМ был нарушен закон». Прокурор ИбрагимОВА, кажется, даже не обиделась, только между делом тихо сказала: «Я Ибрагимова». Вообще улыбок было много. и от подсудимых, и от присутствующих в зале. Только у адвокатов лица такие, как у родителей, чьи дети в опасности. причем давно.

Я ушла, когда подутомившийся и убаюканный голосом Лахтина судья Данилкин объявил наконец обед. Я посмотрела на Михаила Борисовича и чуть-чуть слегка улыбнулась. Я бы осталась, но мне нужно было на работу. Пришла на работу — и не смогла ничего написать. Но это уже совсем другая история.