— Я могу понять людей, которые считают, что они не в состоянии бороться за свои права. Тому, кто выступает за свои права, необходимо мужество, — произносит глава «ЮКОСа» Михаил Ходорковский.

Идет 2003 год. Уже 14 недель директор «Менатепа» Платон Лебедев — друг и коллега Ходорковского — живет в следственном изоляторе. Уже 9 уголовных дел возбуждено в отношении возглавляемого Ходорковским нефтяного концерна. Но «тюремщики» все еще дают олигарху шанс пуститься в бега — и будут ждать еще 18 дней, а потом арестуют.

— Когда мы встречались полтора года назад в Москве, Вы как раз впервые в своей жизни построили в московском предместье дом, и у Вас было хорошее настроение, — вспоминает немецкий журналист.
— Все то же и сегодня. У меня хорошее, если даже не радостное настроение, — говорит Ходорковский.

Мне все же кажется — он лукавит, потому что не может не понимать, перед каким выбором оказался: несвобода физическая или моральная, политический заключенный или беженец. Глядя на этого сильного красивого человека сегодня, трудно предположить, что он мог думать об отъезде.

— Тюрьма ломает слабых и воспитывает сильных, — скажет позже бывший политзаключенный, правозащитник Сергей Ковалев.
— Буду бороться до самой смерти — или до освобождения, — пообещает Ходорковский.

Но 7 октября 2003 года в выборе своей несвободы Ходорковский еще свободен. Еще ничего не произошло — он беседует с журналистом о специфике нефтяной промышленности, обсуждает политику. Немец обращает внимание, что Ходорковский поддерживает оппозицию: таких олигархов в России мало — чего не скажешь о хвалящих власть и спонсирующих правящую партию. Финансирует ли «Единую Россию» Ходорковский? Возможно. Ходят слухи, что для олигархов это — обязаловка, негласный «налог на богатство». Свобода выбора — по-русски?

— Либеральная партия «Яблоко» и «Союз правых сил» получают от меня деньги. Я подчеркиваю: от меня, а не от «ЮКОСа».
— Вы бы стали сегодня снова строить себе дом в России?
— Конечно.
— Вы не боитесь ареста?

Абсолютной свободы быть не может — даже в демократических странах. Абсолютной несвободы — тоже. Вместо черного и белого — масса оттенков серого. Сталинский СССР и Гитлеровская Германия были выкрашены одной грязно-серой краской — теперь же Германия вполне себе светлое государство. А ведь все могло сложиться по-другому — может быть поэтому немцу особенно интересна судьба Ходорковского? Что решит олигарх? Любой ценой спасать свою шкуру — менять гражданство, просить политическое убежище? Или «делать что должно — и будь что будет»? «Стоит ли вообще жизнь того, чтобы ее прожить?» — спрашивают друг у друга философы. Жизнь политического беженца? Жизнь политического заключенного? Кто из них свободнее? Остаться в России нельзя или нельзя эмигрировать?

Остаться. Нельзя эмигрировать. Остался. При аресте не сопротивлялся, на нарушения исполнителей не указывал — а указать то было на что.

— Я просил адвоката Антона Дреля узнать, читал ли Михаил Ходорковский книгу Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛаг», — напишет позже журналист Валерий Панюшкин. — Солженицын пишет, что когда тебя арестовывают, надо кричать, сопротивляться и изо всех сил цепляться за каждую процессуальную ошибку арестовывающих, потому что, если попал в тюрьму, то это все, конец, назад хода нет.
— Вы читали "Архипелаг ГУЛаГ?
– Читал. Давно. В институте.

Спустя пять лет писатель Борис Акунин поинтересуется, были ли минуты, когда Ходорковский жалел о «неотъезде».

— Честных ответов два, — скажет он, — Да, жалею каждый день. Нет, не жалею, потому что, уехав, не смог бы жить.

И про «дурацкие» свои критерии скажет:
— Я мог уехать, но после ареста Платона счел это предательством.

Что-то, пока еще не выразительное и очень призрачное, — честное и открытое что-то — ужель замаячило на горизонте?.. В спертый тюремный воздух ворвался глоток концентрированного кислорода? Только один глоток не кровавого цвета. Какого же? Желто-зеленого — как солнце и трава... — для открытой России.

Посаженная в карцер — Россия многому научилась.

— Если зека тюрьма может научить чему-то хорошему, то тюремщика — совершенно точно не может, — говорит Ковалев.

И я верю этому бывшему политзеку. «Тюремщик» считает себя старшим братом, которому все дозволено. Какая свобода, какие законы? Конституция? Пусть эмигрирует тюремщик — а с политзеками нам по пути.

— Наша Конституция, также как сталинская, перестала быть документом, который используют, ее единственная цель — «показать американским неграм, как хорошо живется советскому народу».

Нам нужно вернуть смысл словам об универсальных ценностях: свободе слова, демократии, правах человека, говорит Ковалев. За словами должны стоять прижившееся в России явления — иначе зачем мы их переводили на русский? Хочется жить в нормальной стране, признался перед арестом Ходорковский — в нормальной России. В открытой России, а не в «суверенной демократии».

Будем ли мы жить?