Автор: Евгений Р. Кропот ^[1]

Это взгляд на процесс Ходорковского оттуда, куда слухи доходят негромко, и жизнь течет другая, нестоличная. Оттуда процесс как спектакль, в котором, говорят, положено взвешивать на весах правосудия тяжесть вины подсудимых, чтобы соотнести с ней соразмерное по закону наказание. Только сама по себе вина в нашем обществе никого всерьез не интересует – кого поймали, тот и виноват, когда опасен. Вот эту самую опасность процесс-спектакль должен обосновать, для чего и ставится: власти, начальникам, тем, кто за сценой, нужна от него лишь внешняя легитимация уже принятого ими решения об опасности подсудимых. Зал, зрители, общество должны убедиться, что судят не их, но неких ненормальных, в силу своей ненормальности опасных для всех, для общественного порядка. Успех или неуспех спектакля зависит, в первую очередь, не от качества постановки, а от того, как вообще обстоят дела за сценой и в зале. Пока и там и тут благожелательны, уверены в правильности установленного порядка, в том, что в целом все идет в правильном направлении, что жизнь пребывает под сенью позитивного тренда, спектакль воспринимается как успешный и способствует консолидации которых за сценой и которых в зале. Степень доказанности обвинений совсем не важна, как и само их содержание: вместо неуплаты налогов можно и работу на вражеские разведки сформулировать. Why not?

Меж первым и нынешним спектаклем случился кризис, который в зале породил чувство неуверенности, а за сценой – растерянности. Начальники раньше и лучше осознали, что Боливар всех не выдержит, разбились на группы, на команды и заведомо ощетинились в ожидании. Для возвращения прошлого консенсуса во власти нужна нефть хорошо за сто баксов, а решению этой задачи спектакль не поможет, тогда он зачем? Чем дальше он тянется, тем больше у него шансов стать поводом для публичных внутривластных разборок, для выхода их из под ковра на сцену.

Но он опасен и для порядка в зале. Это в первый раз Ходорковский был дважды «ненормальный»: во-первых, «один из них», кто удачно обворовал нас всех, во-вторых, наворованным не сумел воспользоваться по-человечески, не удрал заграницу, чтоб покупать вереницы девочек, яхт, самолетов, устраивать «забеги в ширину», чтоб мы проклинали, завидовали и восхищались, потому мы сами хотели бы так, если б у нас было.

Совсем странный, значит, опасный.

Однако, теперь он уже не олигарх, а зек, «один из нас», над которыми всегда маячит возможность кары, просто потому что не повезло, попался кому-то властному на дороге, не успел отскочить, и тебя покарали. За что? За то. Чтоб тебя там не стояло. И обвинение Ходорковскому-зеку воспринимается иначе, нежели Ходорковскому-олигарху. Начинаем примерять его к себе и на «за что» получаем естественный ответ: «ни за что». И чем дольше спектакль, тем больше возмущение меньшинства его несправедливостью и раздражение большинства его неуместностью. Пусть он когда-то сумел выпить всю нефть нашей страны, разбавляя ее кровью христианских младенцев, погружал в пучину разврата Содом и Гоморру, организовал затопление бедной Атлантиды, но он никак не мог, сидя в зоне, снизить мне вдвое зарплату и вообще уволить меня, не мог разорить мою контору и закрыть мой завод, за что, собственно, «они» и должны сидеть.

Ходорковскому опять «повезло», повезло оказаться в центре эпохи, олицетворением ее сути: первый процесс пришелся на пик второго застоя, стабильность которого опиралась на тотальное равнодушие всех ко всему, что выходит за границы непосредственных и повседневных интересов, и реакция на процесс со всей очевидностью это продемонстрировала. Второй – на окончание этого второго застоя. Как и в 80-х, повседневные нужды и интересы всех нас оказались под угрозой и совсем не по нашей вине. По крайней мере, мы так считаем. Тогда по чьей? Конечно, по их вине, по «ихней». Длящийся процесс как раз и оказывается удачным инструментом определения виноватых, поскольку позволяет делать это самым легким и удобным для общества способом – через решение для себя «за» или «против» Ходорковского. И это разделение грозит пройти, как через общество, так и через власть. Интересы зала и тех, кто за сценой, различны, но объединение вполне возможно для поиска выхода из застоя, грозящего стать тупиком для всех. Когда все больше людей вынуждено распроститься с надеждой на то, что все само собой как-нибудь рассосется, когда над самим существованием нашим нависает призыв: «Надо что-то делать!» – от которого мы отворачиваемся, чтоб не видеть, – тогда процесс с неизбежностью превращает Ходорковского в межевой знак, что делит нас всех в определении этого выхода, если успеем.

Ходорковский оказался человеком судьбы, той, что не выбирают, но случается, и, чтобы вынести, требуется стать достойным ее. Ему это удалось, тем самым его судьба становится средоточием нашей общей судьбы. Спектакль-процесс этот никак не завершаем в старой системе отсчета, нельзя ни казнить, ни помиловать, любой исход «хуже» для тех, кто его начал, но нельзя его и длить бесконечно, ибо с каждым новым днем растет ощущение абсурдности его и превращает в олицетворение абсурдности самой нашей теперешней жизни: процесс выглядит как дорога в никуда и тем самым показывает, что жизнь наша нынешняя туда же.

Когда бы процесса не было, его надо было выдумать. Неуместность его оказывается совершенно уместной как адекватная демонстрация неуместности самой нашей исторической судьбы, оказавшейся в точке, где ничего нельзя, потому что все представляется хуже, но зависание в неделании соединено с ощущением беды, общей беды, которая где-то уже тут, за углом, и вот-вот настигнет всех нас, наступит на нас, и тем самым решит все за нас, и ее снова надо будет преодолевать, как всегда. Знакомо, но устали.

Каждым повторением своего сценического действия процесс обращает нас к призыву: «Надо что-то делать! Надо что-то делать!..» – как бы мы головой ни вертели, ни закрывали глаз не позволяет забыться, отложить и возложить все на начальников. Ходорковский в случившейся своей судьбе такой, как мы, обычный, «один из нас», но и другой, немыслимый, непредставимый. Как одному из нас ему ничего не позволено, кроме «сидеть и окать» по-тихому, согласно правилу: «тебя посодют, а ты не воруй». Ему ничего не позволено, кроме сидеть и окать, а он не своей бедой занят, но той, что кругом нас всех ходит и всем нам грозит, что требует от нас глянуть на себя из будущего, чтоб возможных исходов избежать, каких мы не хотим, каких ужасаемся, выдумать самим что-нибудь эдакое, самодеятельное и вокруг организоваться. Только свобода нам обычно, чтоб «по пиву», а когда начальники мы случились, так в Ниццу прошвырнуться, а дело всякое есть ярмо, какое по постылой обязанности и потому отмотаться поскорей. Этот Ходорковский-зек лучше всех нас готов к свободе, которая самодеятельность, ему не нужны начальники, он сам знает, где и что ему надлежит внутри общего дела нашего. Мы, привычные к ярму, боимся его на свободе, где он нам укором, вызовом: что ты сам можешь, можешь здесь и теперь. Мы боимся его на свободе сейчас, когда он еще просто лучший среди других, более привыкший и умелый в самодеятельности, но мы добоимся до того, как беда взойдет на порог наш, когда видна всем станет пустота и трусость начальников наших, тогда спасителя в узилище, Нельсона Манделу признаем в Ходорковском и скажем: «Веди нас, ибо не ведаем пути нашего, не знаем сил наших, не умеем о себе позаботиться в беде нашей. Научи нас!..»

Потому: «За Вашу и нашу свободу, Михаил Борисович!»